Блог

«Они устроили языческие святилища в Тофете и там сжигают своих сыновей и дочерей в огне. Я никогда не повелевал совершать такое ужасное дело; Мне даже в голову не приходило повелеть нечто подобное!» $\text{Иеремия 7:31}$

Слово Господне к пророку Иеремии.

Писатель Джон Стейнбек однажды сказал:

«Я знаю три вещи, в которые никогда не поверят: истинное, вероятное и логичное».

Перенося эту мысль в сферу богословия, библеист Майкл Хайзер говорил, что для каждого докторанта по библеистике должен быть обязательным курс логики. И я полностью с этим согласен. Более того, я бы добавил, что в процессе применения простой логики необходимо также поощрять элементарный здравый смысл. Здоровая логика и здравый смысл — это дары Божьи, и ни в коем случае не следует считать, что они противоречат правильной библейской экзегезе.

И, пожалуй, нигде в Писании эти два принципа — логика и здравый смысл — не нужны так сильно, как при попытке понять повествование из Судей 11:29–40.

Книга Судей содержит истории, которые порой доводят наше понимание до предела и потому становятся бесконечным источником споров. В период истории, о котором сказано, что «не было царя в Израиле, и каждый делал то, что казалось ему правильным» (Судей 21:25), мы сталкиваемся с одной историей за другой — одни вдохновляют, другие возмущают.

Мы переходим:

• от кинжала Аода,
• к колу Иаили,
• от воловьего рожна Самегара,
• к ослиной челюсти Самсона.

Мы принимаем руно Гедеона, но испытываем отвращение к ефоду Михи. Перед нами головокружительное разнообразие: героев и злодеев, святых и грешников, судей и угнетённых. Но среди всего этого множества персонажей, пожалуй, никто так не нуждается в объяснении и правильном понимании, как Иеффай.

Именно Иеффай — а точнее, «жертва» его дочери из-за данного им обета Богу — на протяжении веков заставляет еврейских раввинов и христианских богословов спорить и обсуждать этот текст.

Перед решающей битвой против аммонитян Иеффай дал Господу обет:

«Если Ты предашь аммонитян в мои руки, то кто бы ни вышел навстречу мне из дверей моего дома, когда я возвращусь с миром от аммонитян, будет принадлежать Господу, и я вознесу это во всесожжение» Судей 11:30–31.

Иеффай и израильтяне действительно одержали победу (Судей 11:32–33), и мы можем представить себе радость и ликование, когда он возвращался домой с поля битвы. Однако его радость мгновенно оборвалась, потому что первым человеком, вышедшим из дома встретить его, была его единственная дочь. Сила — а возможно, и поспешность — данного им обета разрушила весь праздник, и он оказался перед дилеммой, с которой не должен сталкиваться ни один родитель. Текст сразу показывает агонию и отчаяние Иеффая:

«Когда он увидел её, то разодрал свои одежды и сказал:
“О, дочь моя! Ты сокрушила меня! Ты стала причиной моего великого горя! Я дал Господу обет и не могу нарушить его.”» (11:35)

То, что происходит далее в диалоге между отцом и дочерью, одновременно:

• мужественно (со стороны дочери),
• и загадочно (со стороны Иеффая).

Наряду с неясностью того, что именно Иеффай подразумевал под своим «обетом», остаётся и недоумение относительно того, что же в действительности произошло с его дочерью.

Очевидно, существуют только два варианта:

• либо он действительно принёс собственную дочь в жертву всесожжения,
• либо, согласно альтернативной точке зрения, она была посвящена Господу на пожизненное служение и оставалась безбрачной до конца жизни.

Все согласны с тем, что перед нами только эти два варианта.

Поскольку обе точки зрения предполагают определённую «жертву», я буду называть одну:

• точкой зрения СМЕРТИ,

а другую:

• точкой зрения ПОСВЯЩЕНИЯ.

И ещё более усложняет понимание этого повествования то, что среди добросовестных и благочестивых:

• библеистов,
• историков,
• богословов,
• пасторов,
• и священников
  есть сторонники обеих позиций.

Разумеется, верной может быть только одна из них.

У этой истории был реальный финал, произошедший в далёком прошлом библейского повествования, и почти наверняка известный тем, кто тогда жил. Проблема же в том, что сам текст содержит значительные неоднозначности. Возможно, для современников Иеффая всё было понятно, но для нас сегодня это далеко не очевидно. Поэтому нам остаётся лишь тщательно исследовать и анализировать эту историю настолько хорошо, насколько мы можем, привлекая все доступные нам экзегетические инструменты для ответа на вопрос:

«Убил ли он свою дочь — или нет?»

Возвращаясь к моим вступительным словам и замечаниям Стейнбека и Хайзера о логике, я утверждаю, что среди этих инструментов должны быть:

• не только библейская история,
• грамматический и контекстуальный анализ,
• и изучение языка

но также:

• логика,
• и здравый смысл.

Не гуманистическая логика, противостоящая Божественной истине,
а логика, движимая истиной и здравым смыслом, которая дополняет библейское откровение. В конце концов, разве Бог хочет, чтобы мы были нелогичными? Я убеждён, что едва ли найдётся другая история в Библии, где освящённая логика была бы так необходима, как здесь.

В повествовании об Иеффае существует неоднозначность как минимум в двух вопросах:

Во-первых:
каков был точный смысл и характер его обета Богу?

Во-вторых:
что именно означало исполнение этого обета по отношению к его дочери?

Понимание первого вопроса логически приведёт нас к пониманию второго.

Если вы считаете, что Иеффай поклялся принести Господу во всесожжение всё — или всех, — кто первым выйдет ему навстречу, тогда исполнение этого обета действительно означало, что он убил собственную дочь. Однако если понимать, что обет Иеффая никогда не подразумевал человеческого жертвоприношения, тогда «жертва» его дочери не означала её сожжение на жертвеннике. Тем не менее жертва всё равно должна была быть принесена. И её жертвой стало посвящение Господу — предположительно в виде пожизненного служения в скинии, находившейся тогда в Силоме.

Таким образом, перед нами остаются две точки зрения:

либо смерть,
либо посвящение.

Она дожна умереть!

Если кратко суммировать две противоположные точки зрения, можно увидеть основные аргументы каждой стороны.

Те, кто считает, что дочь Иеффая действительно должна была умереть, основывают своё мнение на словах самого Иеффая о том, что он: «вознесёт это во всесожжение», а также на последующем утверждении, что: «он исполнил над нею свой обет». Сторонники этой позиции также утверждают, что Иеффай поступил так из-за влияния своего языческого прошлого. Дополнительным аргументом считается реакция и глубокое горе Иеффая, когда он понял, что умереть должна именно его собственная дочь.

Ещё два аргумента:

• реакция самой дочери на то, что должно было с ней произойти,
• и ежегодный четырёхдневный плач израильских девушек.

Согласно этой точке зрения, всё это указывает на то, что дочь Иеффая действительно была принесена в жертву смерти.

Точка зрения «смерти» относительно обета

Первый аргумент трудно игнорировать, однако ситуация далеко не так однозначна, как считают сторонники этой позиции. Обет Иеффая вовсе не является ясным ни по своему смыслу, ни по предполагаемому результату. Профессор Джонатан Магонет, еврейский раввин, пишет:

«Этот обет уникален в библейском повествовании из-за своей загадочной конкретности. Давать обещание принести жертву благодарения было обычной библейской практикой, и для этого существовала соответствующая культовая система. Но в данном случае — кто вообще мог знать, кто или что выйдет ему навстречу? Как отмечали раввины, если бы это оказалось животное, оно могло быть нечистым и потому непригодным для жертвы».

То, что в обете Иеффая присутствует удивительная нехватка конкретики, необходимо признать. И более того — уважаемый раввин не упоминает, что всесожжение предназначалось для искупления греха, а не как жертва хвалы или благодарения. Назначение каждого из пяти левитских жертвоприношений подробно описано в первых пяти главах книги Левит, а затем дополнительно разъясняется в следующих двух главах. Поэтому нам приходится размышлять:
не был ли Иеффай просто запутан в том, какую именно жертву следовало принести? Очевидно, что он хотел поблагодарить Бога за победу. Но всесожжение, предназначенное для искупления греха, не было бы подходящей жертвой для такого случая.

Нужно признать: перед нами одна из самых загадочных историй еврейской Библии, содержащая утверждение — обет Иеффая — смысл которого совершенно неясен. Поэтому, когда далее текст сообщает, что он поступил с дочерью: «согласно данному обету» Судей 11:39, проблема заключается в том, что мы до конца не понимаем, что именно подразумевал этот обет.

В еврейском языке буква «вав» используется как союз и присоединяется к началу слова. Обычно — но не всегда — она переводится как «и».

В английском языке существует несколько отдельных слов-союзов, а в еврейском одна буква: ו (вав) может передавать разные значения:

• и,
• но,
• поэтому,
• затем,
• или.

Определённые грамматические правила и контекст помогают понять, как именно её следует переводить на английский язык.

В еврейском языке буква «Vav» используется как союз и присоединяется к началу слова. Обычно — но не всегда — она переводится как «и». В английском языке существует несколько отдельных слов-союзов, а в еврейском одна буква:
ו (Vav) может передавать разные значения:

• как соединительный союз — «и»,
• как противопоставительный союз — «но»,
• как альтернативный союз — «или»,
  а также иметь ещё несколько других функций и значений.

Определённые грамматические правила и контекст помогают понять, как именно её следует переводить на английский язык.

Очевидно, что то, как именно человек интерпретирует букву «Vav» в обете Иеффая, определяет и итоговое понимание самого обета. Например, если переводить спорную фразу так: «Что выйдет из дверей моего дома навстречу мне… будет Господу, И я вознесу это во всесожжение», тогда результатом обета становится смерть того, кто выйдет ему навстречу.

Однако вполне допустим и другой перевод: «Что выйдет из дверей  моего дома навстречу мне… будет Господу, ИЛИ я вознесу это во всесожжение». И эта простая замена значения буквы «вав» значительно меняет понимание обета.

В еврейском языке «вав» как союз имеет разные функции. Он может означать:

• соединительный союз — «и»,
• противопоставительный союз — «но»,
• альтернативный союз — «или»,
  а также иметь и другие значения.

Примеры использования «вав» как альтернативного союза («или») легко увидеть в Писании:

Бытие 26:11

«Кто прикоснётся к этому человеку ИЛИ к его жене, тот будет предан смерти».

Здесь «вав» явно лучше переводить как «или», а не как «и».

Исход 12:5

«Агнец ваш должен быть без порока… возьмите его из овец ИЛИ из коз».

Притчи 29:9

«Когда мудрый судится с глупым, глупый либо раздражается, ИЛИ смеётся, и покоя нет».

Когда речь идёт об обете Иеффая, некоторые переводчики также понимают этот союз как «или», а не «и». Если это так, тогда обет Иеффая звучит примерно так:

«Что выйдет из дверей моего дома… будет принадлежать Господу, ИЛИ я вознесу это во всесожжение».

При таком понимании обет можно трактовать следующим образом: если первым из дома выйдет что-то подходящее для жертвы всесожжения — например, животное, — тогда Иеффай принесёт это как жертву. Но если первым выйдет тот, кого невозможно принести в жертву всесожжения — например, человек, — тогда выражение: «будет Господу» может означать лишь посвящение Господу.

Ещё один важный еврейский термин в тексте — это слово: עֹלָה (‘olah), переводимое как: «всесожжение». Точнее было бы перевести: «полное всесожжение». Интересно, что само слово связано не столько с идеей «сжигания», сколько с тем, что «восходит» на жертвенник — возможно, как поднимающийся дым.

Также оно несёт смысл полного посвящения, поэтому и употребляется выражение: «полное всесожжение», чтобы отличать его от других жертв, которые могли быть лишь частичными.

В свете этого некоторые исследователи предполагают, что в случаях, когда девственница посвящалась как духовная עולה (‘olah), это означало, что она полностью принадлежит Господу — то есть должна оставаться девой до конца своей жизни.

Точка зрения «смерти» и образ Иеффая

А что насчёт самого Иеффая? Аргумент о том, что Иеффай находился под влиянием своего языческого происхождения, выглядит не слишком убедительно, особенно если учитывать, каким его показывает сам текст повествования. Неверно считать, будто Иеффай мог совершить подобный поступок только потому, что был продуктом языческой культуры своего времени. Сам текст не позволяет сделать такой вывод. Еврейско-христианский исследователь Альфред Эдершейм писал:

«Даже в самом Священном Писании найдётся немного персонажей, описанных столь благородно и достойно, как Иеффай».

Текст изображает его как благочестивого воина, движимого Духом (Судей 11:29). Он вовсе не похож на того языческого полукровку и изгоя, каким его пытаются представить многие. И если бы это было так, то каким образом он мог оказаться среди героев веры в Евреям 11? Британский методистский богослов XIX века Адам Кларк в своём комментарии к книге Судей писал:

«То, что Иеффай был глубоко благочестивым человеком, видно из всего его поведения. И то, что он хорошо знал закон Моисея, запрещавший подобные жертвы, также совершенно очевидно из его спора с царём и народом Аммона. Следовательно, необходимо признать, что он никогда не давал того безрассудного обета, который ему приписывают некоторые. И даже если бы дал, он не был способен исполнить его тем ужасающим образом, за который выступают некоторые христианские авторы. Он не мог совершить преступление, за которое сам только что был исполнителем Божьего суда над другими».

Понимание горя отца в точке зрения «смерти»

Муки и отчаяние Иеффая часто приводятся как доказательство того, что он действительно должен был отправить свою дочь на смерть. Однако его скорбь была бы не менее глубокой и в том случае, если бы он посвятил её Господу на пожизненное безбрачие. То, что Иеффай был сокрушён, совершенно очевидно. Но его страдания можно объяснить с позиции обеих точек зрения. Да, безусловно, он был бы охвачен невыразимым горем, если бы понимал, что ему придётся убить собственную дочь. Но то же самое можно сказать и о ситуации, в которой он осознаёт, что посвящение её на пожизненное служение Господу означает конец его рода и имени.

Она была его единственным ребёнком. И если бы она осталась незамужней, надежда на потомков исчезала навсегда. Она была его единственной дочерью, и её «жертва» в виде пожизненного служения Господу, где она оставалась бы девственницей и не вступала в брак, означала конец его линии. У него больше не было бы:

• потомков,
• наследников,
• никого, кто продолжил бы его имя.

Это было трагедией и для неё — ведь каждая молодая еврейская девушка мечтала о материнстве. И трагедией для него — потому что каждый еврейский мужчина стремился к продолжению своего рода и наследия семьи. Обетование потомства имело огромное значение в древнем Израиле. Иеффай скорбел потому, что понял: его обет уничтожил эту надежду.

Понимание слёз дочери в точке зрения «смерти»

Как следует понимать слова о том, что дочь Иеффая два месяца плакала в горах (Судей 11:37)? Не должны ли мы учитывать, что её «оплакивание» связано не с предстоящей смертью — о чём текст мог бы прямо сказать, —
а именно с её будущим вечным девством? Разве не это прямо говорится в тексте? Она буквально плакала о своей девственности. Она оплакивала своё девичество,
а не свою молодость. Похоже, её горе было связано не с тем, что она умрёт слишком рано, а с тем, что ей предстоит жить без брака.

Здесь текст выглядит достаточно ясным. Она два месяца оплакивала свою девственность. Она сразу поняла, что согласие на исполнение обета её отца означает отказ от того, о чём мечтала каждая еврейская девушка —
от материнства. И, возможно, к этому добавлялась ещё одна надежда и мечта:
что именно она могла бы стать матерью обещанного Мессии.

Сторонники точки зрения «смерти» указывают на краткое утверждение в Судей 11:39:

после того как дочь вернулась из своего двухмесячного пребывания в горах,
Иеффай: «исполнил над нею свой обет».

Считается, что эта фраза означает исполнение его прежнего обещания принести Господу всесожжение — то есть, что он убил свою дочь. Однако сразу после этого текста следует ещё одно короткое замечание: «Она не познала мужа». Именно эта фраза заставляет задуматься над такой интерпретацией. Почему? Потому что если она уже была убита, то это замечание выглядит совершенно неуместным. Зачем говорить очевидное?

Она уже умерла — и всё, что касается её будущей семейной жизни, становится неактуальным. Мы и так уже знали, что она была девственницей,
поскольку именно эта тема доминирует в Судей 11:37–38. И теперь, как предполагается, её убили. Тогда зачем снова возвращаться к теме её девственности?

То, что о её девственности говорится ещё раз, скорее поддерживает мысль о том,
что её «жертва» заключалась не в смерти на жертвеннике, а в жизни жертвенного служения — как чистой, целомудренной девы при святилище. Фраза: «она не познала мужа» выглядит как определяющее описание всей её жизни, а не как случайное посмертное замечание после её смерти.

Джо ЛоМузио